Каждый ребенок имеет неотъемлемое право на жизнь.

Статья 4. Право на жизнь.
Закон о правах ребенка Республики Беларусь
от 25 октября 2000 г. № 440-З

Евгения

Мой мальчик родился 8 февраля 1999 года раньше срока — в 26 недель. Процесс нельзя было остановить, и мне сделали кесарево сечение. После наркоза я три дня находилась в коме и даже не знала, родился ли мой ребенок вообще. Когда я пришла в себя в палате: было очень плохо и больно. Очень хотелось пить. Я попросила воды у женщины, которая в этот момент убирала палату. Она сказала, что пить нельзя, а на вопрос о том, кто же у меня родился, — ответила: «Умер твой ребенок, милая, умер». Я потеряла сознание.

На следующий день мое состояние более-менее нормализовалось. Я была убеждена, что мой ребенок умер. Пришла заведующая отделением и спрашивала, какие лекарства я принимала, чтобы вызвать роды. Но зачем вообще мне было принимать какие-либо препараты, если я очень хотела этого ребенка? Тогда мне исполнилось всего 19 лет, и, возможно, врач подумала, что таким образом я планировала избавиться от ребенка. Возможно, она до сих пор так думает. Не знаю… О состоянии ребенка мне по-прежнему никто ничего не говорил.

В моей палате лежало еще две женщины. Им приносили детей на кормление, рассказывали о них. Меня же просто игнорировали: никто не подходил и ничего не говорил, а мне самой было страшно спросить. Но я все-таки решилась подойти к доктору. «Родился мальчик. В очень плохом состоянии. В коридоре на стене висит форма отказа, можете заполнить ее и отнести к юристу», — таков был ответ. Мне было очень странно это услышать. Большую часть жизни я прожила в Таджикистане, где понятие о семье стоит выше всего остального. Мысль об отказе мне даже в голову не могла прийти. Я попросила, чтобы мне показали ребенка.

На следующий день меня отвели к нему в реанимацию. Он лежал в аппаратуре с подключенными проводами. Я спросила, что с ним, и в ответ на это услышала научные термины, смысл которых в тот момент я не понимала. Единственное, что объяснили: у него что-то не так с головным мозгом, и он в скорости умрет (кстати, и потом на протяжении долгого времени мне говорили, что мой мальчик долго жить не будет: сначала срок был установлен только на месяц, потом он продлился до года, а сейчас врачи вообще отказались от прогнозирования). «Где это лечится?» — «Нигде это не лечится». — «Что с этим делать?». — «Ничего с этим не делать», — ответили мне и еще раз указали на то, что нужно написать отказ. Форма отказа почему-то висела около моей палаты, и, каждый раз выходя в коридор, я упиралась в нее взглядом. До сих пор не могу понять, зачем она висела там. Когда-то я знала ее наизусть…

В роддоме начался карантин, и меня выписали домой, а моего ребенка перевели в больницу интенсивной терапии: все это время он не мог дышать (а задышал только на 21-ый день после рождения). К тому моменту в больницу начали вызывать моего бывшего мужа со свекровью. Меня не вызывали. Разговаривали они при закрытых дверях. Я стояла рядом, но меня туда не пускали. Моим мужу и свекрови, к счастью, было все равно, и основное решение — сохранить ребенка или отказаться от него — принимала я. Свекровь после разговора с врачами сообщила мне: «Мне сказали, что ребенок в ужасном состоянии, у него практически нет головного мозга. Мне предложили от него отказаться, а ты поступай, как знаешь».

Меня пригласили, когда от мальчика в последний раз отключали аппарат искусственной вентиляции легких. До этого момента такая процедура повторялась пять или шесть раз, но мой ребенок никак не хотел дышать самостоятельно. Меня предупредили, что в этот раз аппарат снова подключать не будут: если ребенок самостоятельно не задышит, то он умрет. Причем добавили, что ребенок вряд ли будет дышать. Но он, к всеобщему удивлению, вдруг показал свое желание жить — и начал дышать. Еще месяц он лежал в интенсивной терапии, а потом мне его отдали уже без присказок о том, что от него нужно отказываться.

Нас направили на большое количество различных обследований, в том числе и в нейрохирургическую больницу. Моему ребенку сделали компьютерную томограмму мозга, и, увидев результаты обследования, нейрохирург посчитал нужным вновь провести со мной беседу: вы такая молодая, родите себе здорового, а об этом пускай заботится государство. Он уже не уговаривал, а просто беседовал и советовал, как для меня лучше. Потом мне уже никто не предлагал оформлять отказную. В нейрохирургии мне сказали, что не видят смысла в операции, потому что киста в головном мозге уже не будет ни увеличиваться, ни уменьшаться. Однако через месяц на очередной консультации выяснилось, что она увеличилась почти в два раза. Профессор объяснил, что головной мозг растворится в кисте и мой ребенок все равно умрет. Шунтов же для операции нет. Вернее, они есть, но только для экстренных случаев, когда нужно спасать перспективных детей, которым уже была однажды сделана операция.

Я сама купила шунт. Он стоил немаленьких денег. Моему мальчику сделали шунтирование головного мозга. Он перестал плакать, а до этого плакал 24 часа в сутки.

Я профессиональный спортсмен. Меня научили бороться до конца. Возможно, тогда я поступала всем назло. Я очень сильная. Не знаю, окажись на моем месте более слабая женщина, — прошла бы она через все это?

Мои родители относятся к мальчику прекрасно. Два года, когда я училась в Университете, он даже жил у них. Мой отец всегда хотел сына, а так получилось, что у него самого три дочери. Он очень любит внука.