Елена

Мой ребенок родился на два месяца раньше положенного срока. Странно, но женщины — соседки по палате — позавидовали: «Какая ты счастливая, тебе не надо еще два месяца мучиться».

Когда закончились роды, мне почему-то не показали ребенка, а врачи сразу отошли с ним в сторонку, окружили его и начали что-то между собой обсуждать, не обращая на меня никакого внимания. Естественно, я подозревала, что у семимесячного ребенка не все будет в порядке, однако беспокойство мое не было сильным. Никто не готовил меня к восприятию плохих новостей: врачи осматривали ребенка и вслух при мне перечисляли первичные диагнозы, которые уже на тот момент можно было поставить. В родовом зале меня игнорировали полностью. «Мальчик или девочка?». Молчание. «Мальчик или девочка?» — «Мальчик. Успокойтесь. Очень больной мальчик». И когда я в ужасе переспросила: «Он что, действительно такой больной?» — один из врачей вдруг ответил: «А вы разве здоровая?»… После такой реакции мне вообще было страшно что-либо произнести…

И как гвозди в гроб начали забивать страх и стыд. С каждым днем мне все больше и больше становилось стыдно.

На следующий день всем женщинам в палате принесли детей на кормление, а мне даже не рассказывали, что с моим ребенком.

Однажды пришла медсестра и спросила, назвала ли я ребенка. А я даже не успела подумать об этом… Она сказала, что придет снова через полчаса, и тогда я обязательно должна буду сказать ей имя мальчика. Почему такая срочность? «Его должны перевести в другую больницу», — ответили мне. Лишь спустя некоторое время от одной няни я узнала: врачи были уверены, что мой мальчик умрет, и имя требовалось для того, чтобы «составить некролог».

Я все время находилась в шоковом состоянии.

Перед тем как увезти Митю, мне наконец его принесли и показали. Почему-то он был в одеяле, хотя на улице стояла августовская жара… Дотронуться до него нельзя. Невозможно даже понять, есть ли у него ручки и ножки. Может быть, их вообще нет?.. Он мне так понравился. Глазки красивые. Митю мне только показали — и сразу унесли опять, увезли в другую больницу в реанимацию.

Через два дня ему стало лучше, и его перевели из реанимации на пост. К тому времени меня тоже перевели в эту больницу. И снова-таки мне разрешалось только смотреть на него. Он лежал под «колпаком», к головке было подключено большое количество проводов. Зрелище, конечно, страшное, но все равно у меня не было ощущения, что он безнадежно болен. А мне непрестанно повторяли, что моему ребенку очень, очень плохо… Мое состояние усугублялось еще и тем, что в палате рядом со мной лежали другие женщины, дети которых очень быстро поправлялись и их скоро должны были выписать. «Вам же мы ничего хорошего сказать не можем», — сообщали мне доктора и уходили.

Однажды меня вызвал лечащий доктор и сказал, что со мной хочет поговорить врач-генетик. К своему стыду, тогда я даже не представляла, чем врачи-генетики могут заниматься. Он поздоровался со мной и без подготовки начал рассказывать, что у моего ребенка множественные генетические пороки в развитии. Тогда каждое его слово было для меня непонятно. Лечащий врач пояснил, что обычно при таких изменениях у детей — умственная отсталость. Это была последняя капля.

Я очень долго плакала. Родные и близкие меня постоянно успокаивали. Знакомые пытались утешить собственными историями: кто-то говорил, что он тоже семимесячный, однако проблем со здоровьем у нег нет; кто-то рассказывал, что у подруги родился восьмимесячный ребенок, а это еще хуже. Она тоже лежала в этой больнице, и ей тоже говорили, что все будет плохо, а ребенок теперь отлично себя чувствует и ходит в школу. После разговоров с мамой и друзьями на первом этаже я поднималась в палату в хорошем настроении.

Митя все это время находился без меня — на так называемом посту. Я приносила молоко и оставляла его там, а медсестры его сами кормили. А однажды я улучила момент и решилась зайти к сыну. Я подошла и увидела, что он синенький лежит. И дыхание какое-то странное. Даже не помню, кричала ли: я звала медсестру — она кормила детей в другом отделении. Она прибежала, тоже в ужасе — все бутылочки из рук выронила на пол. Это меня еще больше испугало. Оказывается, мой мальчик был при смерти. Повезли в реанимацию, причем все происходило у меня на глазах. А я настолько была напугана и, вероятно, так агрессивна, кричала все время, что меня даже не пытались остановить (не говоря уже о том, чтобы утешить) и допустили в реанимацию. В реанимации его приводили в себя при мне. Очень страшная процедура. Митю оставили в реанимации.

Один из докторов реанимационного отделения спросил меня: лежу ли я вместе со своим ребенком. Нет, — ответила я, — мне не разрешают. «Что вы, — сказал доктор, — вы обязательно должны находиться рядом с ним. Ему же необходимо ваше присутствие». И с тех пор я от Митюши ни на шаг не отходила: сама давала ему лекарства, кормила через зонд…

Здоровье его не улучшалось, а, наоборот, с каждым днем становилось хуже. И доктор, наверное, из желания помочь, начала постепенно подводить меня к мысли, что ребенок, возможно, никогда не будет ходить, не научится писать и читать, в школе он точно учиться не будет: «Подумайте. Возможно, вам стоит отказаться от него. Он не сможет жить дома. Посмотрите: он все время в аппаратуре». И я действительно очень боялась: как же я буду с ним дома? Понимая мои сомнения, врач пообещала мне поговорить с невропатологом: возможно, он согласится оставить мальчика на некоторое время в больнице на дополнительное лечение. И этим вселила в меня большую надежду. Но и она вскоре рассыпалась вдребезги. Ответ невропатолога был однозначен — ребенок бесперспективный и не имеет смысла оставлять его в больнице.

… Сейчас я понимаю, что меня и моего ребенка спасли только родные. Мама мне так и сказала: если ты его оставишь, то его заберу я. И подруга тоже долго со мной разговаривала. И тогда я решила, что если моему сыну суждено умереть, то пусть он умрет дома. Я для себя приняла решение. Но чудо: с каждым днем состояние Мити начало становиться все лучше. Каждый день ко мне приходило осознание того, какой правильный выбор я сделала.

Сейчас ему 13 лет, и я не представляю, кто бы за ним ухаживал так, как это делаю я. Да, я до сих пор завязываю ему шнурки, но делаю это с радостью, потому что это мой ребенок. Да, я слежу за каждым его шагом — но это моя жизнь. И она мне нравится.