Каждый ребенок имеет неотъемлемое право на охрану и укрепление здоровья. Государство создает надлежащие условия матери по охране ее здоровья в дородовой и послеродовый периоды, обеспечивает здоровое развитие ребенка, предоставляет детям бесплатную медицинскую помощь, предусматривающую медицинскую диагностику,
лечебно-профилактическую помощь, реабилитацию и санаторно-курортное лечение. Дети обеспечиваются лекарствами и медикаментозными средствами по рецептам лечащих врачей бесплатно в порядке, предусмотренном законодательством Республики Беларусь.
Статья 5. Право на охрану и укрепление здоровья. Закон о правах ребенка Республики Беларусь от 25 октября 2000 г. № 440-З
Наталья
Мы с мужем познакомились, когда еще учились в институте и после окончания стали жить вместе, хотя наши родители были против этого. Но наступила беременность, и им пришлось смириться с решением о свадьбе. Я очень переживала. Свадьбу три раза переносили. Я чувствовала себя в полной растерянности. На шестом месяце я была абсолютно подавлена, не могла смотреть на себя в зеркало, меня ничто не радовало. У меня аномалия матки. На протяжении всей беременности я предчувствовала, что у ребенка будет что-то нехорошее. Даже хотела сходить в церковь, но не сделала этого… За три дня до декретного отпуска (на 28-ой неделе беременности) я вдруг перестала ощущать шевеление внутри, почувствовала слабость… Скорую помощь мне вызвали прямо на работе. Мои родные ничего не знали — я даже позвонить никому не могла. До утра следующего дня мой муж тоже был не в курсе, что произошло.
Меня положили в палату и долго капали какие-то лекарства. Очень долго — до десяти вечера. Ночью у меня начались схватки. Я несколько раз вызывала медсестру, но каждый раз она меня успокаивала: «Абсолютно нет никаких причин для беспокойства». Утром опять продолжили капать растворы. К тому времени я уже совсем плохо себя чувствовала. Оказалось — отошли воды.
Начались роды. Из-за аномалии матки головка моего мальчика застревает в родовых путях. По ходу родов мне делают операцию. Мальчик родился, закричал. Мне его показали и сразу же унесли в реанимацию, а мне под наркозом продолжили операцию.
Очнулась. В палате — никого. Напротив — родзал. В этот день было много родов, и все врачи находились там. Единственный, кто ко мне подошел, — санитарка, которая отдала мне направление на анализы и принесла пеленки. Из врачей ко мне так никто и не подошел, и никакой информации о ребенке и его состоянии — не было.
На следующий день меня перевели в другое отделение и сообщили, что в два часа я могу подойти в детскую реанимацию. Там мне объяснили, что мой ребенок жив, но ему очень плохо — он самый тяжелый. Впрочем, я уже почему-то и не ожидала, что у него все будет в порядке.
В материнской нас было четверо — женщины, дети которых находились в реанимации. Каждый день к двум часам разрешалось только на 10 минут приходить в детскую реанимацию. Я дожидалась врача, он кратко рассказывал мне о состоянии ребенка, после чего я снова возвращалась в палату и сидела там целый день. Психологическое состояние просто ужасное.
На пятый день после родов стало ясно, что голова моего мальчика растет стремительными темпами. На 10-й день был выставлен окончательный диагноз — гидроцефалия, и определено дальнейшее лечение. Операцию по медицинским показаниям не сделали, и уже тогда стали говорить об инвалидности. У моего сына были кровоизлияния III, IV степени в желудочки мозга. Нейрохирурги сказали, чтобы мальчика привозили к ним на обследование только, если он сможет выдержать дорогу, и просили довести его вес хотя бы до двух килограммов. На тот момент обеспечить реанимационную машину то ли не могли, то ли не хотели, то ли не считали нужным…
Муж очень меня поддерживал, и мысли об отказе, которые не раз меня посещали, уходили прочь… хотя врачи сами не раз говорили об этом. На пост, где я находилась, приносили деток — там оформлялись «отказные» даже от здоровых. Врачи давали знать, в какой момент в больнице находится юрист, и если я хочу отказаться от ребенка, то могу сделать это уже сейчас, пока еще не привязалась к нему. Возможно, это не так страшно произносилось, как мной самой воспринималось. У меня был психоз. Муж вообще этого слышать не мог.
Хотя, как мне кажется, врачи просто не знали, что нам говорить. Одна утешала, другая прямо говорила: все плохо, надеяться не на что (мы избегали встреч друг с другом, хотя именно она была нашим педиатром). Душевного тепла, надежды, информации о том, что есть общественные организации, специализированные центры, — не давалось вообще.
В такие моменты невольно начинаешь думать о жизни и смерти… Вспоминается один яркий эпизод. Однажды я сидела около Витюши и наблюдала за ним — дышит или нет, смотрела на аппарат (в тот момент он находился не со мной в палате, а на сестринском посту). Пришел врач-реаниматор, который присутствовал на моих родах и выхаживал сына в реанимации. Улыбается, потряс ребенка: ну как, жив-здоров? жив. Я спрашиваю: а вообще, есть ли у меня надежда? Он отвечает: почему бы и нет — она всегда есть. На чудо всегда надеяться можно. Причем он произнес эти слова так уверенно. И потом, когда мне становилось очень плохо, я всегда его вспоминала…
Когда Витюше был месяц, он попал на обследование к нейрохирургам. И тогда мне стало окончательно плохо: если до этого времени была надежда, что его возьмут на операцию, то теперь выяснилось, что она противопоказана. До этого мы обзвонили всех знакомых, приглашали профессоров. Нам объяснили, что такая операция в состоянии моего мальчика — смерть на операционном столе, положительных результатов в нашем случае не наблюдалось. Никто не будет за нее браться.
И, в общем-то, когда от операции отказались нейрохирурги, то и отношение врачей заметно изменилось. Позже нас переводили из больницы в больницу, и если раньше говорили, что все плохо, однако ставили меня в известность, какие лекарства дают Витюше, то потом я даже не знала, что ему вводят. А когда спрашивала, то получала ответ — не ваше дело. Я была поставлена перед выбором: либо отказаться от сына, либо выписываться с ним из больницы под расписку. Витюша действительно был на грани: непонятно, жив он или мертв. Глаза всегда открыты, даже когда спит, и двигаются несогласованно. Остальные реакции проявлялись, только когда он ел…
… Помню, еще в роддоме я очень серьезно поругалась со своей мамой. Она начала мне объяснять «Посмотри, какой он…», а для меня это было так, как будто от меня самой отказывались. Я обратилась к врачу с просьбой увести от меня маму и сделать так, чтобы больше ее ко мне не пускали. Чтобы как-то нас помирить, врач завела нас в свой кабинет. Мы просто разговаривали. И вдруг она пересказала слова священника (его однажды приглашали в больницу к одной женщине). Эти слова запали мне в сердце: женщина, которая откажется от своего ребенка, пусть даже не смеет переступать порог Храма. До того момента я, может быть, всего один раз в жизни и была в церкви. В общем, к религии никакого отношения и близко не имела. Но когда услышала те слова, мне почему-то стало страшно. Если я откажусь от ребенка, то, значит, больше никогда не смогу обращаться к Богу? Не знаю, почему так подумала. И в тот вечер я вспомнила, что меня еще раньше посещали мысли сходить в церковь. В конце концов мы с мужем пошли в церковь. Когда я стояла около храма, на душе улеглось, и я почувствовала, что если есть Бог на свете, то можно надеяться на чудо. Мне захотелось узнать, что такое религия, церковь. Я купила молитвослов и Библию, стала читать, изучать, ходить в храм. Но это происходило уже после того, как мы выписались из больницы…
Все было очень тяжело не столько с Витюшей, сколько психологически. Я была настроена оптимистически: переверну мир, найду лекарства, врачей. Внутри меня была надежда. Но вот я оказалась одна дома… Муж целыми днями на работе, ему тоже тяжело. Литературы нет. Поговорить не с кем. У сердобольных людей излюбленный вопрос: «От вас муж еще не сбежал?». Или еще — «А вот там случай был…» Десяток таких случаев услышишь — и становится просто тошно. А мне хочется другой случай услышать: когда было очень плохо, но ребенок поправился. Самое сложное — быть одной и не знать что делать. Тогда я решила, что буду ходить в церковь — и мне обязательно придет ответ. Постепенно темпы роста головы у Витюши уменьшились, нормализовался взгляд, в четыре года мой сын начал ходить. На чудо всегда надеяться можно…