Ольга и Николай
Ольга. У меня была беременность двойней, и протекала она хорошо. 31 декабря 2003 года я легла на сохранение в N-роддом. 15 января мне сделали доплер-УЗИ, и вдруг выяснилось, что обмен «мать-плод» нарушен, и вес каждого из моих детей на самом деле не достигает и килограмма. Все очень плохо. Странно, ведь до этого дня были только положительные прогнозы… В ночь с 15 на 16 января у меня начались схватки, и длились они почти двое суток. Меня никто не хотел посмотреть, хотя я неоднократно говорила, что мне некомфортно, больно, у меня неприятные ощущения. Однако мне отвечали, что в настоящее время меня смотреть нельзя. Все происходило на сроке 30 недель. Вечером пришел дежурный врач и наконец меня осмотрел: «Да она давно в родах. Везите в N-роддом».
Меня привезли в N-роддом и положили в предродовую палату. Ветер по ушам свищет. Мне капают какие-то растворы — останавливают схватки. Очень больно… Решила, что все ради детей стерплю. К утру схватки прекратились, и нигде не болело. Я понадеялась, что они остановились на месяц или даже больше: откуда же мне знать, как должно быть на самом деле. Утром пришла заведующая и после осмотра на кресле вдруг мне, совершенно неподготовленной, сообщила, что срочно нужно рожать. Шок.
Рожаю без схваток. Их нет совершенно. Рожать нужно. Кесарево мне не сделали. И сказали, что если дети родятся инфицированными (чем инфицированными — не объяснили), то спасать их не будут.
Первым родился Виталик с весом 1,42 кг (рост 35 см), хотя два дня назад по доплеру он не добирал даже килограмма. Через пять минут появился на свет второй наш мальчик Сашенька с весом 1,44 кг (рост 37 см). Все очень удивились — откуда? Заведующая позвонила в №-роддом: оказалось, у них доплер сломан… Мне ввели наркоз. Что происходило дальше — не помню. Остались в памяти только слова, что детей спасают и все будет хорошо. Очнулась в коридоре на какой-то кушетке, сначала даже не сообразила, где нахожусь. Потянулась — и чуть не упала на пол. Кто-то подхватил…
…Меня перевели в палату. Все это время я даже не знала, как там мои дети, что с ними. Врачи никому не позвонили, ничего не сообщили. Сутки я находилась в полной прострации.
Николай. Я, как обычно, приехал навестить жену в N-роддом. Там меня сразу же встретили вопросом: а она что, разве еще не родила? Я-то не знал, что ее ночью увезли. Забираю вещи из палаты, вызываю такси, лечу в N-роддом, нахожу в списках фамилию — родила. Мне сразу говорят, что дети в тяжелом состоянии, лежат в реанимации. Спрашиваю, что вообще в таких случаях может быть. Меня обнадеживают: дети родились с хорошим весом, а значит, все должно быть хорошо. Направился было в реанимацию, но, естественно, меня туда никто не пустил — был выходной день. Вышел врач и стал объяснять, что ситуация мрачная, ничего прогнозировать нельзя. В общем, полное уныние. Я стал отцом, но все невероятно плохо…
Ольга. После выходных в понедельник мы вместе с мужем наконец пошли в детскую реанимацию. А до этого времени мне не рассказывали ничего. В субботу и воскресенье только разрешили позвонить в реанимацию и по телефону задать вопросы, на которые я получала краткий ответ: состояние очень тяжелое. Вот и все. А маме лежи — думай.
Только на четвертый день я увидела своих детей. Ожидала самого худшего, а они, такие махонькие, для меня самые красивые, самые лучшие — кажется, совершенно нормальные детки. Информацию нам преподнесли так, что хуже просто не бывает: дети живы до сих пор только чудом и только благодаря аппаратам. Нам сообщили, что наши дети инфицированы, но каким образом и чем — не объяснили. И потом каждый раз мы выходили из реанимации в полном унынии. Только благодаря тому, что друг друга поддерживали, нам удавалось воспрять духом. Ответы врачей были предельно краткими и кроме негатива ничего не несли. Диагнозы нам сообщали, но из-за обилия специальной медицинской терминологии нам казалось, что наша ситуация самая ужасная. Приходилось самостоятельно искать разъяснения в медицинской литературе. Объяснить на нормальном, понятном языке процессы, которые происходили у наших детей, врачи соглашались, но одновременно мы чувствовали, будто они косвенно давали нам понять, что кроме нас у них еще очень много работы.
Отказаться от детей нам не предлагали. Врачи видели, насколько решительно мы были настроены идти до самого конца — все необходимое для детей «доставали» практически сразу: покупали лекарства и т.д.
На первых порах все шло своим чередом и складывалось не так плохо, как нам преподносилось. У Саши вообще все было замечательно: он набирал вес, был подвижный, улыбнулся первый. Виталик чувствовал себя хуже. Ему сделали снимок. Оказалось, что произошло кровоизлияние и увеличены желудочки головного мозга. Когда мы навестили сына после выходных, то увидели, что его голова стала просто огромной. Мы были в ужасе. Охватила паника. Но позже, когда Виталика сняли с искусственной вентиляции легких и он начал дышать самостоятельно, стало возможно давать ему специальный препарат, после чего динамика не только не продолжала ухудшаться, но появились и положительные моменты. После этого его положили вместе со мной в палату. Казалось, самое страшное миновало.
Между реанимацией и отделением ощущалось какое-то соперничество. Наш переход в отделение сопровождался устрашающими напутствиями о том, что ребенку там будет хуже, его будут неправильно кормить, уход будет недостаточный… Признаюсь, когда я ложилась в отделение, у меня буквально волосы дыбом стояли от ужаса. Но оказалось, что там работают добрейшие люди. Они меня утешали, говорили, что многое можно исправить, главное — надеяться. И я, наконец, смогла увидеть, что мой мальчик действительно развивается: набирает вес, растет, у него появились реакции. Мужу даже однажды сказали, что, наверное, нас вскоре выпишут.
В это время начались проблемы у Саши. У него стал вздуваться животик. С врачами посоветоваться невозможно: они все решали сами, зато потом, когда необходимо было быстро принимать серьезные решения, приносили нам на подпись бумаги, объясняя, что это единственно возможный выход. Естественно мы, родители, желая лучшего для своих детей, подписывали их.
Саша все это время находился в реанимации. Однажды, 11 апреля, меня к нему не пропустили, сказав, что мой ребенок в критическом состоянии. «Вопрос разрешился» — вот, что услышала я. Врачи не знали, что с ним происходит. Решили поставить зонд, а потом выяснилось, что он сам каким-то образом его вырвал (наш ребенок действительно был очень активным, однако, что произошло с зондом на самом деле — до сих пор остается загадкой), из-за чего у него произошел разрыв кишки. Нам предложили подписать разрешение на операцию, предупредив, однако, что большинство детей такие операции не переносит. Наш ребенок ее перенес. Кстати, в больнице, где Сашу прооперировали, к нам отнеслись великолепно, хотя и видели всего-то в первый раз в жизни. Говорили по-человечески: сделаем все, что в наших силах, надейтесь на лучшее. И создавалось впечатление, что это врачи — от Бога.
24 мая Сашу вновь перевели в реанимацию, но уже в скором времени он уже лежал в отделении. Мы нашли возможность оставить Виталика дома, и я легла в палату к Саше. Он буквально немножко побыл со мной, но даже за это время очень изменился — начал активно действовать, брал игрушки в руки и бросал их. И снова в отделении к нам отнеслись прекрасно. Даже отдельную палату дали — чтобы только Сашеньке стало лучше. Мы с мужем верили в то, что все будет хорошо. Однако пока врачи не решались нас выписать: то результаты УЗИ головного мозга были плохими, то еще что-то…
… Я начала чувствовать, что у моего мальчика что-то происходит с дыханием. Врачи предлагали отдать его на пост, но я не согласилась. Однажды в 23.30 давала ему лекарство — а у него дыхание и взгляд остановились. Бегу на пост — там никого. За столько времени нахождения в больнице я уже сама знала, как включаются аппараты, сама их подключила, начала качать сердце. Медики из реанимационного отделения с первого на третий этаж шли минут 5-7… Мне разрешили самой отнести Сашу в реанимации. Отнесла. Стою, жду под дверями. Никого нет. А шагу ступить через порог тоже нельзя — прогонят. И только медсестры входят-выходят и повторяют — «Там мать Сашина ждет. Там мать Сашина ждет»… Наконец, врач вышел и сообщил: все в порядке, Саша дышит — его подключили к аппарату.
Николай. Когда после того случая я пришел проведать Сашу в первый раз — не мог его узнать. Ногти выросли, как у взрослого человека. В ушах грязь…. В человеческий вид приводил его сам…
Ольга. Врачи не раз говорили, что выжил Саша только благодаря мне. Предупреждали, что если аналогичный случай повторится еще раз, то нашего сына никто уже не спасет, и в то же время убеждали, что наступление следующего случая предотвратить нельзя. А я стою, слушаю, и мне очень хочется вместо всего этого услышать, что у нас есть надежда…
… Виталику вновь стало хуже. Его положили в инфекционную больницу, потом перевели в онкологию. А Сашу выписали из отделения. И снова хочется повториться: в этом отделении люди действительно нас поддержали, и мы им очень за это благодарны. Я сама слышала, как заведующая звонила маме, которая хотела отказаться от девочки, и описывала в трубку, какая на самом деле у нее родилась замечательная дочь. Мама ответила — «мы хотели мальчика»…
Потом Саше снова стало хуже — спайки на кишечнике. Ему снова сделали операцию. И эту операцию он перенес… Но наш мальчик умер.
Смерть нашего сына — самое страшное, что было в нашей жизни. Наверное, ничего более страшного быть уже просто не может.